«Бартоломью! У меня к тебе дельце неслыханной важности! Бартоломьююю!» — звук раскатился по пространству, как рябь по воде от брошенного блинчика.

В голосе кричавшего слышалась не то надменность, не то нотки сарказма. Но, признаться, если бы вы видели хоть раз в жизни его глаза, вы бы знали, что такие эмоции ему неизвестны; потому что столько тепла, сколько было в них, тех глазах, не было и в целом мире.

В небе, которое казалось вот-вот лопнет от количества заточенного в него солнечного, будто испепеляющего, света, вдруг резко появилась небольшая тучка. Судя по виду, она не сулила этому миру ничего серьезного, но точно не была уже совсем беззлобной. Она была похожа на ту даму в очереди супермаркета, что стоит позади вас. Вы засмотрелись на акционные пачки кукурузных хлопьев справа от кассы, цену которых было не рассмотреть из-за невысокой девчушки перед вами — пришлось сместиться на пару шагов. И все бы ничего… но красные башмачки той самой дамы позади оказались невольно затоптаны вашими грубыми ботинками. Вы извинились с видом пришибленной мыши, она приняла ваши извинения, хоть и немного насупила брови. Сейчас — вы прощены, но наступи вы на ее крохотные ножки снова — беды не миновать. Такой, кажется, была эта туча. Сейчас мы прощены, но рисковать не хотелось.

Вдруг за тучей послышался, словно раскат майского грома, глубокий и заполняющий все вокруг, сотрясающий и пробирающий до мурашек, крик: «Бартоломью, лучше присматривай за своим подданными, иначе те сойдут в ад со своей кручины»!
«Сейчас же прекрати называть меня так, тебе-то доподлинно известно, что я терпеть не могу твои англицизмы!» — парировал другой так, что тут, на небе, сверкающем миллиардами бриллиантовых лучей, вновь проявилась туча, после того как на нее «наступили» дважды…
«Не бери в голову, Варфоломей, просто у Филиппа стало чуть больше свободного времени после перевода из отдела “Сердечных бед”. Он говорит, что здесь дел, хоть и существенно больше, но они… не такие одинаковые, как те, чем он занимался в отделе ниже», — решил поддержать коллегу третий: «Зависть».

Тот, что «разгневал» самого спокойного из трех, снова расплылся в широкой белоснежной улыбке, ровно как на билборде, рекламирующем кабинет стоматолога. Он был на голову выше всех остальных, его нежный и румяный лик обрамляли волосы черничной ночи, по которым разлились блики зеркального света. Он всегда улыбался и откидывал свою шевелюру назад, словно принц, бороздящий морские просторы из сказки “Русалочка”. У него была выбеленная кожа, которая, казалось, светится первоянварским снегом в свете городских фонарей, и достаточно вспыльчивый, переменчивый, но не без страсти, легкий нрав. Он влюблялся и влюблял, а потому ни одно живое существо в этом мире не осталось без того масштабного чувства первой любви в нашей жизни.

Третий же из них был самый старший — его еще не белоснежная, а скорее серебряная седина выдавала его мудрость, но не возраст, без труда. Он немного походил на русского былинного богатыря, что случайно заблудился в мире, попавшись в оковы 21-го века. Смотря на него, чувствовалась то ли божественная защита, то ли волшебное предчувствие того, что любой исход будет «в пользу» просителя.

Тот, второй, что был разгневан, вы не подумайте, был персонажем весьма спокойным и рассудительным, но удивительным в своей логике и умении выстраивать причинно-следственные связи. Из всех троих он был самый прагматичный и расчетливый, хотя в отделе и поговаривали, что за руководством такого отдела именно им скрывается огромное количество эфемерной и сладострастной, нежной и щемящей, таинственной и понятной… Любви. Он же старательно отрицал сей факт, приписывая себя больше к войску Михаила, чем к благостям Петра. Геометрия и схемы, казалось, вырисовывались у него прямо на лице — чернильная борода и кудрявые волосы точно придавали ему вид благонравный, но вместе с тем своенравный. А он, казалось, дарованный Богом этому миру, желал осчастливить его любым своим делом, что только появлялось в его голове. Он был одним из тех, кому не хватало грудной клетки для огромного сердца, кому не хватало всего «человеческого» неба, чтобы расправить свои крылья. Но ему никогда не поручали дела, касающиеся чувств, ровно как Филиппу не поручали ничего, что было бы связано с «организацией».

«Ио! Иоанн! Что за хаос в отделе?» — уверенно-боязливо (да-да, вы не ослышались) уточнил Бартоломью.
«Все просто, брат мой, к тебе идут за миссией, и миссией глобальной, насколько человечество может себе позволить пользоваться такими терминами, сжимая крылья наши в тисках своих проблем», — добавил Ио.
«В чем же задача?» — не терпелось узнать оному.
«У нас больше нет времени вселяться сначала в мысли в каждого, чтобы наш подопечный сам мог, путем проб и ошибок, убедить себя в том, что он — человек бесконечно счастливый, со всеми своими проблемами, терзаниями, тревожностью и даже СДВГ. Здесь нужно действовать глобально. Ведь происки наших коллег с этажей ниже, увы, увенчались успехом. А ведь дорогой Рене предупреждал человечество больше полувека назад, что перед лицами нового поколения будет лишь зеленый фрукт, кроме которого они не будут замечать ровным счетом ничего», — отметил мудрец.
«У тебя два земных дня, яблоко вместо лица! Не подведи!» — прокомментировал с неким прищуром принц из сказки Андерсена.
«Помни, что я твой начальник!» — заметил Бартоломью.
Два силуэта будто сразу исчезли за спиной Варфоломея, вспыхнув ярким светом и оставив после себя его фантом еще на пару секунд.

*

Мысли Варфоломея крутились только вокруг одного: «Какого черта (хотя, мне непозволительно употреблять такие бранные слова!)! Ну считают ситуацию критической... Куда же они смотрят! Почему не начать с верхов! Надоело подчищать и извращаться, придумывая, как поступить. Как можно вдруг, без Благословения, сделать 8 миллиардов людей счастливыми, чтобы они хотя бы улыбнулись. Ведь улыбка — это начало бессмертного счастья! Хорошо, что иногда мы спускаемся на землю и живем здесь. Так я лучше могу понять, что в мыслях людей, потому что делать это без разрешения я не люблю!»…

*

Блик солнечного света, так и норовящий выжечь мне глаза, разбудил меня в Центральном городском парке, где, будучи утомленным от пристального внимания людей, я распластался в разные стороны в форме моего любимого земного “существа” — одуванчика, на свежевыкрашенной скамейке, рядом с детской площадкой.
Те солнечные блики не были нотками импрессионизма на моем лице, которые улетучились бы за секунду. Не был это и прямой солнечный луч, который меня точно ослепил бы так. Это был бегающий и прыгающий, скачущий с носа на щеку, солнечный зайчик, созданный искусственным источником солнечного света.
Поднявшись и приняв вертикальное положение, сделав три глубоких вдоха и удивившись тому, как людям того хватает, я задумался: “Как сделать человека счастливым?”. Не тысячу, не миллион, ведь дай им промокод на скидку в 5 процентов — и вот они уже счастливы. А вот одного… Когда необходимо узнать всю подноготную, понять, ради чего он живет. Уже кажется невозможным.
Привыкнув к солнечному свету спустя какое-то время, я нашел источник, от которого он исходил.
За соседней скамьей, немного поодаль от меня, сидела белокурая девчушка лет пяти и миловидный старик, вероятно, ее дедуля. Заметив, что я ее «вычислил», она тут же спрятала свое розовое зеркальце в карман платья. А я невольно стал свидетелем их диалога.

— Дедуль, а что за праздник мы видели сегодня в городе?
— День Святых, в честь нашего города.
— Дедуль, а кто такие Святые?
— Какие ты сложные вопросы задаешь, Мария… Святые… Как бы тебе сказать. Это те, кто всегда поступал правильно, делал хорошие вещи, желал всем добра, никогда не злился на людей…
— Дедуль, получается, что я тоже Святая?…
Дедуля расплылся в улыбке и захохотал, словно ребенок, а внучка, удивившись такой реакции, нахмурила белесые брови в вопросе.

И в этот момент я все понял. В этот момент озарение снизошло до меня! Дети! Дети! И как я сам того не понял! Ведь только в детях есть это удивительное умение радоваться каждому солнечному зайчику, каждой божьей коровке, севшей на ладонь, каждой снежинке, упавшей на нос. Только в детях есть эта всеобъемлющая любовь к жизни, к миру, эта непосредственность и вовлеченность, растрачивая с возрастом которые, мы будто теряем возможность быть счастливыми.

Эта идея настолько захватила меня и увлекла с головой — наполнить всех взрослых духом детства, что я ни на секунду не сомневался в успехе этого предприятия. Зачем дарить помаленьку, выверяя каждую каплю, когда можно обрушить на мир настоящий ливень? Я же, поддавшись порыву, что был сродни первому весеннему ветру, сорвавшемуся с цепи, махнул рукой — небрежно, широко, от всей своей небесной души.

*

И волшебство посыпалось на людей... Не тайком, не шепотом в сердце, а будто конфетти из рога изобилия — ярко, шумно, ошеломляюще. Оно не искало укромных тропок в сознание, а врывалось на площади и в переулки, заглядывало в окна офисов и квартир, касалось каждого лба без разбора, как навячивый, но добрый продавец воздушных шаров.

И мир заулыбался. Искренне, по-детски. Банкиры, забыв о курсах валют, с упоением пускали кораблики по лужам. Водители автобусов, прервав маршрут, играли с прохожими в классики, начерченные мелом на асфальте. Ссоры утихали, потому что обиды стали похожи на забытые игрушки — их легко было отбросить в сторону в погоне за новой забавой. На два дня планета превратилась в огромный, ни от кого не зависящий детский сад, где главным был смех.

Но всему, как оказалось, есть свое время. И свой возраст.
Спустя эти два дня, ровно к вечеру вторника, небесные канцелярии забили тревогу. Сигнал пошел от Ангела-Хранителя из отдела “Первых лиц”, чей подопечный, влиятельный министр, вместо подписания важного договора, устроил истерику из-за того, что ему достался не тот цвет фломастера. Хаос, словно пятно от пролившегося сока, стал растекаться повсюду. Дети, оставшиеся детьми, безуспешно пытались урезонить своих внезапно помолодевших душой родителей, которые капризничали, отказывались есть кашу и требовали немедленно купить новую куклу или машинку.

Поезда стояли, потому что машинистам было скучно вести их по одному и тому же маршруту. Взрослые, с глазами, полными детской непосредственности, решали взрослые проблемы с детской же логикой — криком, обидой и желанием немедленно получить желаемое. Мир, лишенный мудрости возраста и ответственности, вышел из-под контроля, будто непослушный ребенок, отпущенный с поводка.
Варфоломей, наблюдая за этим, почувствовал, как в его собственном сердце, таком огромном, что ему, казалось, не хватало неба, поселилась тяжесть. Ведь он пытался поместить волшебство в головы, заставить мысли работать по-новому, но счастье, настоящее, вечное, живет не в мыслях. Мысли бывают капризны, как тот самый министр с фломастером. Счастье же живет в сердце. Оно должно быть не вечным ребенком, а хранить ребенка в душе. Душа должна быть молодой, открытой и любящей, а не сознание, которое обязано взрослеть, учиться, нести ответственность.

*

Варфоломей вздохнул. Он посмотрел на землю, где маленькая Мария пыталась утешить своего дедушку, который, нахмурившись, как дитя, обиделся на сбежавшую с полянки белку.
И он протянул руку уже не для того, чтобы «посыпать» мир счастьем, словно снегом, а для того, чтобы мягко, бережно, как поправляют одеяло спящему ребенку, вернуть все на круги своя.
Оказалось, что волшебство нельзя вручить, как подарок. Им можно лишь поделиться — тихо, почти беззвучно, на цыпочках, поместив его прямо в сердце. Ведь настоящее счастье живет прямо в сердце, надо лишь открыть его миру….